16 сентября в Сеуле пройдет первый саммит Республики Корея и пяти государств Центральной Азии. Независимый эксперт и аналитик по экономике Центральной Азии Маркус Фридрих Шнайдер разобрал экономические интересы Сеула в регионе, перспективы сотрудничества в промышленности, критически важных минералах, инвестициях и логистике, а также оценивает, какое место в новой региональной стратегии Южной Кореи может занять Казахстан.

Ранее Economist.kg информировал, что первый саммит «Центральная Азия — Республика Корея» станет встречей лидеров Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана с президентом Южной Кореи.

Первый в истории саммит Республики Корея и пяти государств Центральной Азии станет не столько началом нового формата, сколько итогом почти 20-летней эволюции отношений. За это время сам регион изменился не меньше, чем политика Сеула в отношении Центральной Азии. Регион все чаще выступает перед внешними державами как единое дипломатическое пространство, а Южная Корея постепенно переходит от торговли и гуманитарных проектов к более сложной модели — промышленности, критическим минералам, технологиям и новым цепочкам поставок.

На этом фоне особенно интересен вопрос не о том, кто получит больше внимания во время самого саммита, а о том, где уже существует инфраструктура для превращения политических договоренностей в реальные проекты.

Официальный сайт мероприятия указывает 16 сентября 2026 года как дату первого Korea–Central Asia Summit. Сам Сеул характеризует встречу как историческую. И это определение в данном случае трудно считать дипломатическим преувеличением: никогда ранее Корея не собирала лидеров Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана в отдельном формате на высшем уровне.

Однако отношения Кореи с Центральной Азией начинаются далеко не в 2026 году.

Еще в 2007 году Сеул создал Korea–Central Asia Cooperation Forum — один из специализированных многосторонних механизмов взаимодействия внешней державы сразу с пятью центральноазиатскими государствами. За годы работы повестка форума расширилась от политического диалога к транспорту и логистике, энергетике и водным ресурсам, промышленной модернизации, здравоохранению, образованию, технологиям и туризму.

Поэтому сентябрьский саммит правильнее воспринимать как переход уже существующей системы отношений на другой политический этаж.

Почти 20 лет стороны создавали связи на уровне дипломатов, министерств, бизнеса, университетов и специализированных агентств. Теперь эта инфраструктура впервые получает полноценную встречу лидеров.

И именно это делает саммит важным далеко за пределами корейско-центральноазиатских отношений.

Центральная Азия перестает быть просто географическим понятием

За последнее десятилетие вокруг Центральной Азии фактически возникла новая дипломатическая архитектура.

США создали формат C5+1 в 2015 году, а в сентябре 2023-го он впервые был поднят до президентского уровня. После встречи лидеров был запущен отдельный C5+1 Critical Minerals Dialogue — показательный пример того, как региональный политический механизм постепенно превращается в платформу для конкретных экономических проектов.

В мае 2023 года в Сиане Китай провел первый саммит China–Central Asia. В июле того же года в Джидде впервые встретились лидеры стран Центральной Азии и государств Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива.

В апреле 2025 года в Самарканде прошел первый саммит Европейский союз — Центральная Азия, по итогам которого отношения двух регионов официально повысили до уровня стратегического партнерства.

Япония пошла еще более длинным путем. Токио запустил диалог Central Asia plus Japan еще в 2004 году, но лишь в декабре 2025-го — спустя 21 год — впервые провел встречу с пятью президентами на уровне лидеров.

Теперь этот ряд продолжает Южная Корея.

Это не означает появления единого центральноазиатского блока в классическом смысле. У пяти государств сохраняются разные экономики, внешнеполитические интересы и модели развития. Но C5 постепенно превращается в самостоятельный дипломатический формат, с которым внешним партнерам становится выгодно работать как с регионом.

Для самих государств Центральной Азии такая конструкция имеет несколько практических преимуществ.

• Во-первых, она позволяет выводить на международный уровень вопросы, которые невозможно полноценно решить внутри одной национальной границы: транспортные коридоры, энергосети, водные ресурсы, цифровую связанность, экологию и международные цепочки поставок.
• Во-вторых, пять сравнительно небольших и средних государств вместе представляют для крупной экономики значительно более заметный рынок, чем по отдельности.
• Наконец, растущее число форматов C5+ позволяет Центральной Азии не выбирать единственного внешнего партнера. Китай, Европейский союз, США, государства Персидского залива, Япония и Республика Корея предлагают региону разные виды капитала, технологий и экономических связей.

В результате сама география Центральной Азии постепенно превращается из ограничения — положения между крупными державами и отсутствия выхода к морю — в переговорный ресурс.

И здесь корейское предложение имеет собственную специфику.

Что именно Южная Корея ищет в Центральной Азии

Южная Корея не может конкурировать с Китаем масштабом географической близости, а с государствами Персидского залива — объемом свободного инвестиционного капитала.

Но у Сеула есть то, что Центральной Азии особенно необходимо на следующем этапе экономического развития: промышленные технологии, инженерные компетенции, опыт создания экспортного производства и интеграции в глобальные цепочки добавленной стоимости.

В 2024 году Корея впервые оформила отдельную стратегию отношений с регионом — K-Silk Road Cooperation Initiative.

В самом документе Центральная Азия рассматривается уже не как периферийное постсоветское пространство, а как регион с населением более 80 млн человек, молодой демографией, значительными энергетическими ресурсами и запасами критических минералов, необходимых для аккумуляторов, электроники и новых отраслей промышленности.

Логика становится еще понятнее, если посмотреть на изменение приоритетов самой Южной Кореи.

В выступлении 3 сентября 2026 года министр иностранных дел Чо Хён отдельно говорил о необходимости укреплять корейские возможности по переработке и повторному использованию ключевых минералов и диверсифицировать цепочки их поставок. Он связал экономическую устойчивость Кореи с энергетикой, новыми технологиями и снижением зависимости от ограниченного числа поставщиков.

Это принципиальный момент. Сеулу нужны уже не просто новые рынки для автомобилей, электроники и оборудования.

Ему нужны надежные источники стратегического сырья, площадки для производства, инфраструктура, альтернативная логистика и долгосрочные институциональные партнеры.

В этом смысле первый саммит проходит в совершенно иной геоэкономической реальности, чем первый Korea–Central Asia Cooperation Forum в 2007 году.

Корея уже находится в регионе

При этом было бы неправильно представлять Центральную Азию как территорию, на которую корейский бизнес только собирается войти. Он уже здесь.

• В Узбекистане одновременно работают корейские компании, KOTRA, Korea Eximbank, KOICA и другие организации; развито университетское и образовательное сотрудничество. Корейское посольство в Ташкенте в июле 2026 года собирало на одной площадке представителей Ассоциации корейских компаний, KOTRA, Eximbank, KOICA и образовательных учреждений — хороший показатель того, насколько разветвленной стала местная институциональная сеть.
• В Кыргызстане сотрудничество находится на иной стадии. Только в июне 2026 года начал работу первый официальный комитет по торговле и инвестициям, причем среди обсуждаемых вопросов уже фигурировали открытие офиса KOTRA в Бишкеке, критические минералы, промышленность и программы ODA.
• В Таджикистане корейское присутствие развивается прежде всего через проекты в энергетике, водных ресурсах, цифровизации и развитии человеческого капитала. Накануне сентябрьского саммита стороны отдельно обсуждали возможность расширения энергетического и водного сотрудничества.
• В Туркменистане модель другая — нефтехимия, энергетика, строительство и крупные инженерные контракты. В 2026 году Daewoo E&C уже вел строительство комплекса по производству фосфорных удобрений в Туркменабате; одновременно обсуждались проекты в электроэнергетике, новом городском строительстве и нефтехимии.

То есть Республика Корея подходит к первому саммиту не с пустой картой Центральной Азии.

Но глубина и структура ее присутствия в пяти государствах различаются. И именно здесь Казахстан представляет особенно интересный случай.

Казахстан: когда будущая модель сотрудничества уже частично работает

Особенность РК заключается не в одном показателе. Она в том, что практически все направления, которые Южная Корея сейчас пытается собрать в единую центральноазиатскую стратегию, уже существуют здесь одновременно.

Политическая основа была заложена давно. В 2021 году страны закрепили отношения на уровне расширенного стратегического партнерства, а договорно-правовая база насчитывает более 30 межгосударственных, межправительственных и межведомственных документов.

В 2024 году во время государственного визита корейского президента в Казахстан Астана поддержала новую стратегию K-Silk Road, а две страны договорились совместно содействовать дальнейшему развитию формата «Центральная Азия — Республика Корея». Тогда же корейская сторона пригласила Касым-Жомарта Токаева с ответным визитом в Сеул.

Теперь этот двусторонний трек непосредственно накладывается на первый региональный саммит.

В сентябре 2026 года ожидается отдельный визит президента Казахстана в Республику Корея. Подготовка идет параллельно по нескольким направлениям: промышленность, инвестиции, энергетика, искусственный интеллект, критические минералы, транспорт и логистика.

Это важное отличие.

Для Казахстана новый C5+Korea не заменяет двустороннее партнерство с Сеулом, а добавляет поверх уже существующих отношений новый региональный уровень.

Еще показательнее экономическая динамика.

По данным KAZAKH INVEST, только за последние пять лет Казахстан привлек $5.7 млрд прямых корейских инвестиций. Это составляет около 48% всего объема инвестиций из Республики Корея, поступивших с 2005 года. Только в 2025 году приток составил примерно $1 млрд.

Для оценки этих цифр важна не столько абсолютная сумма, сколько динамика. Почти половина накопленного за два десятилетия капитала пришлась на последние пять лет. То есть корейское присутствие в Казахстане — не наследие старых экономических отношений. Оно ускоряется именно сейчас.

При этом институциональная инфраструктура выстраивалась значительно дольше. Представительство KOTRA в Алматы действует с 2002 года и, по данным KAZAKH INVEST, за этот период оказало содействие более чем 7 тысячам казахстанских предприятий. С 2018 года KOTRA и KAZAKH INVEST имеют собственный механизм формализованного сотрудничества.

Это важная, хотя и редко замечаемая деталь.

Когда иностранная компания изучает новый рынок, один из главных рисков — отсутствие институциональной памяти: нет специалистов, которые знают законодательство, партнеров, логистику и местную деловую среду.

В Казахстане значительная часть этого барьера для корейского бизнеса уже снята. Еще очевиднее это видно в промышленности.

В 2025 году Hyundai Trans Kazakhstan произвел 52 040 автомобилей. Предприятие не просто собирает автомобили: производство последовательно модернизируется, роботизируется и углубляет локализацию.

Параллельно в Костанае развивается KIA Qazaqstan. Проект предусматривает полный цикл CKD и мощность более 70 тысяч автомобилей в год; из общей стоимости проекта в 131.5 млрд тенге 116.5 млрд тенге приходится на прямые инвестиции KIA.

Это уже принципиально другой уровень отношений, чем экспорт готовой машины из Кореи.

Локальное производство означает инженеров, подготовку кадров, логистику компонентов, местных поставщиков, сервисные сети, финансирование и постепенное формирование промышленного кластера.

Именно поэтому автомобильный сектор можно рассматривать как своеобразную модель того, каким Сеул хотел бы видеть более широкое сотрудничество с Центральной Азией: корейская технология и капитал соединяются с местным производством и региональным рынком.

В Казахстане эта модель уже работает. Следующим направлением может стать стратегическое сырье.

Еще в 2024 году Казахстан и Республика Корея подписали меморандумы о сотрудничестве по критическим минералам и безопасности их цепочек поставок, включая геологоразведку, добычу, переработку и литиевые материалы.

К 2026 году диалог стал значительно предметнее.

Корейский институт геонаук и минеральных ресурсов KIGAM обсуждает с Казахстаном совместную геологоразведку, редкие и редкоземельные металлы, внедрение современных технологий и работу по конкретным объектам, включая месторождение Бакенное в Восточном Казахстане.

Параллельно Korea Eximbank рассматривает уже следующий уровень: не только добычу, но и глубокую переработку редкоземельных металлов, создание цепочек с высокой добавленной стоимостью, локализацию производств и развитие батарейной индустрии.

И здесь возникает, возможно, самая перспективная формула казахстанско-корейских отношений: не вывоз сырья из Центральной Азии в Корею, а создание части производственной цепочки непосредственно в Казахстане.

Для Казахстана это соответствует задаче ухода от сырьевой модели. Для Кореи — стремлению диверсифицировать поставки и получить более устойчивый доступ к стратегическим материалам.

Но даже это не полностью объясняет особое положение Казахстана. Есть еще география.

Всемирный банк относит Казахстан вместе с Азербайджаном и Грузией к трем ключевым государствам Среднего коридора. По его оценкам, при необходимых инвестициях и организационных изменениях объем торговли по маршруту способен утроиться, а время прохождения грузов — сократиться вдвое к 2030 году.

Для Республики Корея это имеет прямой экономический смысл.

Корея — морская экспортная экономика. Казахстан — крупнейшая сухопутная экономика Центральной Азии, находящаяся между Китаем, Каспием, Россией и остальной частью региона.

Соединение этих двух систем уже становится предметом конкретных переговоров. В 2026 году Казахстан и власти Пусана обсуждали возможность связать казахстанскую логистическую инфраструктуру в китайских Ляньюньгане и Сиане с портовыми возможностями Пусана и далее со Средним коридором.

Это еще не готовая новая торговая магистраль.

Но направление хорошо показывает изменение масштаба мышления: от двусторонней торговли — к корейско-евразийской цепочке поставок, в которой Казахстан является не конечной точкой, а узлом.

Масштаб экономики усиливает эту возможность.

По данным Всемирного банка, ВВП Казахстана в 2025 году составил около $306.2 млрд, а ВВП на душу населения — примерно $14.7 тысячи.

Для крупного промышленного инвестора это имеет практическое значение: локализованное производство получает не только доступ к сырью или транзиту, но и достаточно крупную национальную экономику, финансовую систему, инфраструктуру и платежеспособный внутренний спрос.

Наконец, есть фактор, который вообще невозможно измерить только инвестиционной статистикой.

В Казахстане живет одна из крупнейших корейских общин за пределами Корейского полуострова. В мае 2026 года представитель южнокорейского Overseas Koreans Agency говорил о более чем 122 тысячах этнических корейцев, проживающих в стране. В том же году отмечалось 90-летие истории корейской диаспоры в Казахстане.

Это формирует редкий для экономической дипломатии актив — человеческую инфраструктуру доверия.

Корейские компании приходят в страну, где слово «Корея» не является абстрактным внешнеполитическим понятием. Здесь десятилетиями существует корейская община, культурные институты, семейные связи и взаимное знакомство обществ.

В определенном смысле человеческий мост между Казахстаном и Кореей возник задолго до KOTRA, Hyundai, K-Silk Road и первого саммита.

И потому экономические отношения опираются не только на государственные соглашения.

Саммит как проверка новой модели

Первый Korea–Central Asia Summit вряд ли следует превращать в соревнование пяти государств за символический статус главного партнера Сеула. Республике Корея объективно необходим весь регион.

Туркменистан может предложить крупные энергетические и инженерные проекты. Таджикистан и Кыргызстан — новые ресурсные, энергетические и инфраструктурные направления. Узбекистан имеет глубокое корейское корпоративное и гуманитарное присутствие.

Смысл регионального формата именно в том, что эти возможности начинают дополнять друг друга. Однако для следующего этапа корейской политики понадобится больше, чем дипломатическая декларация.

Необходимо будет ответить на гораздо более практические вопросы:

• Где разместить переработку критических минералов?
• Где локализовать производство?
• Какая экономика способна принять крупный объем долгосрочного капитала?
• Через какую территорию продукция сможет поступать на другие рынки?
• Где уже существуют корейские институты и компании, способные сопровождать новые проекты?
• И где политические договоренности быстрее всего могут превратиться в завод, инфраструктурный объект, исследовательский центр или цепочку поставок?

Именно по совокупности этих критериев положение Казахстана выглядит особенно интересно.

Здесь уже присутствуют корейский капитал и корейское производство; KOTRA и финансовые институты; автомобильные заводы и проекты промышленной локализации; сотрудничество по критическим минералам и их переработке; Средний коридор и диалог с Пусаном; стратегическое партнерство на уровне государств и крупная корейская община внутри страны.

По отдельности многие из этих элементов можно найти и в других частях Центральной Азии. Но в Казахстане они начинают складываться в единую систему. В этом, возможно, и заключается одна из главных интриг сентябрьской встречи.

Первый саммит Республики Корея и Центральной Азии исторически важен потому, что впервые поднимает почти двадцатилетний механизм сотрудничества на уровень глав государств.

Но его реальное значение определится позже — не количеством подписанных документов и не протокольными заявлениями.

Оно определится тем, сможет ли Сеул превратить K-Silk Road из дипломатической стратегии в экономическую архитектуру.

Если это произойдет, Корее понадобятся не просто партнеры и рынки. Ей понадобятся точки, где можно одновременно соединить ресурсы, технологии, производство, капитал и международную логистику. Казахстан подходит к первому саммиту с существенной частью такой инфраструктуры уже на месте.

Поэтому для Астаны сентябрь 2026 года — это не столько возможность начать новую главу отношений с Южной Кореей.

Гораздо точнее сказать иначе: вопрос заключается в том, сможет ли уже сложившееся казахстанско-корейское партнерство стать одной из опор новой политики Сеула во всей Центральной Азии.