Он снимает кино на самые сложные темы и считает, что центральноазиатским режиссерам давно пора избавиться от синдрома самозванца перед западными экспертами. Канат Бейсекеев – известный режиссер из Казахстана, на собственном примере доказавший, что документальное кино может быть не только интересным и успешным, но и менять судьбы. В рамках II Международного фестиваля документального кино UmutDoc он рассказывает о том, почему творец не обязан быть нищим, как найти баланс между коммерцией и личными проектами, и что делать начинающему автору, у которого в кармане ноль сомов, но есть крутая история.

– Документалистика в Центральной Азии сейчас переживает одновременно и подъем, и инфраструктурный вакуум, а фестиваль как раз создан для того, чтобы дать авторам новые ресурсы и шансы. По вашему, какие возможности открывает документальное кино?

– Я вижу в этом жанре больше потенциала и возможностей для раскрытия себя как автора. Это всегда настоящая история, что-то, идущее параллельно с жизнью. И для документалиста как ремесленника очень важно просто это запечатлеть и очень тонко донести: передать через себя, через свое видение и свой мир. Для меня в этом есть что-то волшебное. В игровом кино, конечно, тоже своя магия, но сравнивать не могу, так как в нем у меня нет опыта как такового: изначально я занимался репортажами, потом перешел в документальное кино, и меня не тянуло ни в игровой жанр, ни в рекламный.

– В проекте Binocle вы сознательно отказывались от строгих правил классической документалистики: если микрофон или оператор попали в кадр, пусть остаются. Что этот прием дает современному документальному кино и как влияет на уровень доверия аудитории? 

– Мне кажется, проекту всегда придает какой-то шарм присутствие автора, когда есть право слова у съемочной команды. Потому что все это создается людьми и для людей. Мне было очень важно приоткрыть занавес съемочного процесса. Я стараюсь придерживаться этого и в других своих проектах, в частности в «Замандас». Считаю, что приоткрывать изнанку очень классно, особенно когда это происходит не нарочно и по-настоящему.

Лично мне в документальном кино такой прием дает больше информации: ты понимаешь, что за кадром стоит живой человек. Я против вылизанной картинки. Главное для меня — это история, сюжет. Да, что касается визуального языка, авторская линия важна, но первостепенна всегда история, а не тот, кто ее рассказывает.

– Бывает, к вам подходят студенты-режиссеры и говорят, что вы не «трушный», потому что снимаете по-своему, не академически?

– Я вообще не классический документалист. Рассказывать истории я учился на собственных ошибках, по наитию. Для меня главное — донести историю до людей. Мне нравится при съемке документальных фильмов немного хулиганить.

И, наверное, то, что я не знал каких-то правил, придавало мне большую свободу в творчестве. Когда сейчас мне попадаются мои старые короткометражные документальные картины, я порой сам себе удивляюсь. Может быть, именно это и привлекает внимание к моим фильмам: диалог автора со зрителем. То, что я говорю и рассказываю о себе, транслируя личные переживания через моих героев. 

– В описании фильма «Аут» подчеркивается, что вы предлагаете зрителям не оценивать и не жалеть, а понять и принять. Как вам удается соблюдать этот баланс в разговорах на тяжелые темы (будь то аутизм или зависимости), чтобы фильм вызывал эмпатию, но не превращался в «вышибание слез»? Как говорить о сложных историях просто, честно и так, чтобы тебя услышали?

– Вот у нас есть фильм про зависимость «Зима в рехабе». Но фильм ли это о зависимости? Это просто кино про жизнь, эдакий этюд в рехабе. А фильм «Аут» про велосипедную команду ребят с диагнозом аутистического спектра. В фильме «Аут» было очень много возможностей уйти в манипуляцию или экспертность: какая методика работает, а какая нет, начать искать виновных. Но я не стал этого делать, потому что это неважно.

На самом деле это кино больше о родителях. Об их любви, об их уязвимости. Я хотел, чтобы его посмотрели не только семьи, оказавшиеся в подобной ситуации, а вообще любые родители. Чтобы зритель понимал: он будет принимать и любить своего ребенка несмотря ни на что.

Такую социальную тему нужно было подать смотрибельно. И я нашел форму – показать через спорт, через активность. Нашел главного героя – тренера, который меня вдохновил. И через это попытался сломать стену между зрителем и кино. Ведь зритель, когда слышит о подобных темах, сразу думает, что его сейчас будут либо учить, либо грузить, либо вышибать слезу. А я этого не хотел. Я хотел, чтобы человек просто прочувствовал. А все, что зритель надумает сам, это уже его личный материал. Я не могу стоять над ним и диктовать: «Ты должен думать об этом вот так». Я просто даю ему полотно.

– Бывают ли случаи, когда после выхода вашего фильма чей-то мир кардинально меняется? Например, кто-то признал проблему, пошел лечиться или принял диагноз. Способно ли документальное кино изменить ситуацию, которая не менялась годами?

– Я точно знаю, что изменил несколько жизней фильмом «Лист ожидания». Знаю людей, которые после этого фильма поняли, как устроена процедура пересадки органов. Многие после просмотра зашли на Egov (портал электронного правительства – прим. ред.) – там можно самостоятельно дать согласие на посмертное донорство, просто поставив галочку. И многие люди эту галочку поставили. Возможно, когда-нибудь лист ожидания благодаря этому сдвинется. Будут проводиться донорские трансплантации – не вынужденные, от живого родственника к родственнику, а от человека, который при жизни дал согласие, и его уход может спасти другие жизни. Для меня это очень важно. Я знаю случаи, когда после этого фильма люди открывали сборы и занимались благотворительностью, чтобы оплатить конкретным людям операции по пересадке.

После «Зимы в рехабе» многие признали свою зависимость и пошли на реабилитацию, а их родные наконец осознали проблему. После фильма «Аут» родители, которым было тяжело принять, что у их ребенка расстройство аутистического спектра, и которые не знали, как с этим быть, нашли в себе силы и какой-то ориентир.

Конечно, это меня вдохновляет и окрыляет. Но вообще я снимаю документальное кино просто потому, что мне это очень нравится. Это приносит удовольствие, это мое дело, моя профессия. А то, что она полезна кому-то – это уже на втором-третьем месте. Быть полезным – не самый главный для меня аспект. Я получаю удовольствие от настоящих историй, продюсирования, съемок, процесса – как идея пришла и как она воплотилась в жизнь.

И я рад, что мои фильмы доступны и живут своей жизнью. Я по-своему такой «ютубный чувак»: решил сразу открыть доступ к своим фильмам. Я не участвую в фестивалях, не катаюсь по документальным тусовкам, где все только друг друга и знают. Я просто вижу, что мое кино смотрят самые разные люди в разных странах, и от этого мне «кайфово».

– Для документалистов Кыргызстана съемка на голом энтузиазме частая реальность. Но вы говорите в своих интервью, что фраза «художник должен быть голодным» устарела, и что без денег тяжело творить. Как документалисту стать сытым (и при этом не потерять себя)?

– «Художник должен быть голодным» – это ужасная фраза, которую, как мне кажется, придумали и навязали еще в Советском Союзе. Тогда художников считали тунеядцами. Из-за того, что у них не было гарантированного будущего, они выпивали, выпадали из стандартов, оказывались вне общества. Оттуда и тянется этот шлейф, что художник должен быть бедным просто потому, что он всегда был бедным. Но я сужу по себе: любому творцу намного лучше, если у него есть возможность заниматься любимым делом и при этом не думать, как себя прокормить.

– И как к этому прийти?

– Во-первых, нужно точно понять: хочешь ли ты заниматься этим несмотря ни на что? Если ты профессионал своего дела, если ты ответственен, умеешь договариваться и выполнять договоренности – ты всегда будешь с работой.

Не нужно бояться брать коммерческие проекты. Надо снять корону с головы, вот это «я художник, я снимаю только артхаус». Ты должен понимать, как твое ремесло может приносить тебе деньги, чтобы ты мог финансировать собственные проекты. Да, нужно разделять коммерцию и личное. Если коммерции становится больше, чем твоих авторских проектов, это тоже вопрос, тут нужен баланс.

Главное, чему я научился: всегда делать свои собственные проекты, несмотря ни на что. Именно они в итоге привели к тому, что ко мне пришли нужные люди, появилась известность, мои фильмы смотрят, и со мной хотят работать.

Я всегда был лояльным. Не стеснялся, искренне верил в свой талант и брался за все, что дают. Ну, кроме того, что противоречит принципам и встает поперек горла. Но есть вещи, где ты можешь немного себя ужать, понимая, что эти деньги или эти знакомства в перспективе приведут к бóльшим возможностям.

– Как вы представляете социально важные проекты фондам и бизнесу, чтобы они увидели в этом ценность и решили сотрудничать? И как это сделать новичку, у которого еще нет имени?

– Наверное, для начала собрать свою команду, найти единомышленников. Найти своего мастера, поучиться у него. А потом научить своего мастера, потому что даже опытный профессионал может остановиться в развитии на каком-то этапе. Это всегда взаимообмен. Мы друг друга заряжаем.

Так случилось с моими учениками: они приходили ко мне, я их обучал, заряжал энергией. А сейчас я на той стадии, когда мои ученики подросли, стали независимыми профессионалами в разных сферах. И теперь уже они меня вдохновляют. Иногда я могу у них что-то спросить, попросить о помощи.

Это взаимообмен поколений. Главное, не стесняться спрашивать, быть голодным до знаний. Искать возможности и не переизобретать велосипед. Не лежать, глядя в потолок, с мыслями: «Я снимаю только великое кино».

– Сейчас фонды и бизнес уже сами на вас выходят. Но ведь раньше вы сами приходили к спонсорам и предлагали: «У меня есть проект, давайте сделаем коллаборацию». Как вы убеждали их выделить деньги на производство?

– Не думайте, что я сейчас расслабленно сижу, и ко мне сами приходят проекты. Я точно так же каждый день, как и раньше, стучусь в разные двери, и далеко не все из них мне открывают. Если дверь не открылась, я говорю себе: «Хорошо, значит, не время», пробую еще раз или иду дальше.

Нет такого, что я просто сижу в ожидании предложений. Я, как и все остальные игроки на рынке, борюсь за каждый свой проект. Просто сейчас мое имя немного помогает приоткрывать какие-то двери, но вместе с тем стало и гораздо больше ответственности.

Сейчас я снимаю не так много документальных фильмов, как раньше. Львиную долю времени отнимает «Замандас». По сути, это тоже большой документальный проект. Параллельно делаю коммерческое документальное кино. А еще у меня лежат несколько личных проектов, которые я не доснял, хочу к ним вернуться и полностью пересобрать.

– В этом году в Бишкек приезжают представители Cannes Docs, Berlinale, DocsBarcelona, 3Boxmedia и других ведущих мировых представителей киноиндустрии. На ваш взгляд, как начинающему автору из нашего региона грамотно преподнести свой проект перед экспертами такого уровня и избавиться от страха «не соответствовать» международным стандартам? 

– Во-первых, нужно точно выкинуть из головы мысль, что эти люди знают больше, чем наши авторы. Вы живете в этом регионе, вы глубже погружены в контекст, вы лучше знаете свой проект и своих героев. Не нужно считать, что эксперты из Европы, с тех самых больших фестивалей, знают о вас и вашем фильме больше вас самих. Это мой личный совет каждому творцу.

Вы должны быть сами уверены в своем кино, искренне его любить, верить в него и понимать, что у проекта будет зритель и что он действительно важен. Мне кажется, все двери открываются только тогда, когда вы сами в себе уверены. А откуда взять эту уверенность? Просто искренне изучать свою тему. Углубляться в нее, доводить до ума, работать. Если чувствуете, что где-то недоработали, возвращаться, искать ответы, докручивать материал.

Я никогда не считал, что какой-то международный специалист может лучше оценить наш фильм. Возможно, это только мое видение, но я убежден: центральноазиатские режиссеры – это настоящие эксперты по своему материалу. Потому что они чувствуют его, знают изнутри, они выросли бок о бок с этими историями. Если мы говорим о кино, снятом нашими людьми про наших людей, то когда вы сами станете специалистами в своей теме, вас обязательно заметят. С вами захотят сотрудничать, потому что поймут: вы знаете свой регион лучше, чем они. И это просто факт.

– Что делать тому, у кого есть сильная тема, но ноль денег в кармане, ноль поддержки от фондов и так далее. С чего начинать?

– Если бы я начинал сейчас и у меня не было бюджета, я бы просто стал снимать на телефон, пробовал бы. А если бы чувствовал, что история достойна поддержки и серьезного продакшена, то пошел бы искать команду, единомышленников.

Все зависит от цели: снимаешь ли ты просто для себя или хочешь, чтобы кино посмотрели другие. Во втором случае работу можно раскидать по знакомым, запустить сарафанное радио. Мы живем в такое время, когда вокруг огромное количество возможностей. Сегодня документальному кино очень помогает искренность. Она отлично работает через соцсети, тот же TikTok. Из-за того, что сейчас переизбыток информации и глянца, люди хотят от этого отойти, ищут что-то настоящее. Вопрос лишь в том, как ты свой материал подашь.

Ходы могут быть разными. Можно снять историю на телефон и подать ее как сериал для TikTok или Reels. Либо сделать формат для YouTube. Либо выпустить это как полноценное кино, снятое на смартфон, раз уж нет профессиональных камер.

Другой путь: расписать свою идею, пойти на питчинг и просить государственную поддержку. Или прийти в частную кинокомпанию, к другому режиссеру и сказать: «У меня есть крутая история, поддержите». Не надо бояться стучаться в двери. То, насколько история важна для тебя самого, определит итоговую отдачу. Как сильно ты захочешь ее рассказать, такой результат и получишь. Но базовая возможность – просто взять телефон и пойти снимать – есть всегда.

Свой первый фильм про дальнобойщиков я снимал практически так же: картинка на фотоаппарат, звук на наушники. Я его снял, понял, что получилась уникальная история, и сразу начал писать людям. В итоге картину показали на маленьком локальном фестивале в Алматы, и там ее увидели нужные люди. Я ведь тогда еще работал фоторепортером, и этот репортерский опыт очень помог мне правильно раскрыть тему. Так эта история и выстрелила.

– Вы работали оператором на съемках документального сериала Netflix Home Game в Кыргызстане – в частности, снимали серию о кок-бору. Что вы вынесли для себя из этого сотрудничества? Какому главному индустриальному навыку, быть может, нашим документалистам стоило бы научиться у западных команд?

– Честно сказать, как раз после тех съемок я понял, что наши объективно лучше. Конечно, мне понравился сам процесс, впечатлили масштабы. Я был рад, что меня вообще туда позвали, и этот опыт придал мне уверенности: я понял, что как специалист я ничем не хуже.

Я знаю нашу историю тоньше. В каких-то моментах на площадке я даже удивлялся: «А, так вы вот так снимаете? А я думал, что так вообще все снимают».

Так что не надо бояться кому-то не соответствовать. Надо просто учиться, делать свое дело, не стесняться коммуницировать, презентовать и продавать себя. И при этом не предавать свою душу, не предавать себя как художника. Не надо думать, что кто-то лучше тебя только потому, что у его проекта название погромче или бюджет побольше.

Поскольку мы родом из Центральной Азии, нам часто по привычке кажется, что где-то там «за бугром» все обязательно лучше. Это не так. Я считаю, что в Кыргызстане огромный потенциал для документального кино. Я очень люблю снимать в Кыргызстане.